Мне твой образ знаком не из книг

Книга Премудрости Соломона — Википедия

мне твой образ знаком не из книг

было действительно третьим небом, а не каким-нибудь телесным знаком, который чтобы сказать: «Покажи мне славу Твою» (Исх. ), а также и не Если же небом он хотел назвать духовный образ, подобный телесному . О, как много в вас милого, детского, Как понятно мне счастье твое! . отворяй же скорей Тайным знаком серебряной палочки! Чей-то образ из сердца не стерт! .. О, почему средь красных книг Опять за лампой не уснуть бы?. Книга «Магистр: Под знаком Дарго. Магистр. Магистры пятого знака (сборник )» Николая Викторовича Степанова. Мне очень понравилась данная книга. Интересно Знак Дарго — это не просто тату, это теперь твой образ жизни.

Поля, утомившись, молчали, Безжизненно было кругом, Лишь травы седые шептали, Пред вечным задумавшись сном. И слушал я шелест их странный, Бубенчиков звону внимал, И тихо из бездны туманной Рой смутных видений вставал. Воздушные тени мелькали, Сливались с сияньем луны И пеньем своим навевали Пленительно-нежные сны.

И в тумане над землею, под бесстрастною луною Все быстрей они кружились, И смеялись в упоеньи, и, чуть слышны в отдаленьи, Их напевы доносились. Они тихо напевали и с собою призывали В неземной, чудесный край, И, протягивая руки, в исступленьи страстной муки Обещали Счастья рай.

Нас Тьма окружат, нас Месяц ласкает Но мало нам ласки Луны ледяной! Нам хочется жгучих объятий могучих И знойную сладость Любви испытать, В восторге безбрежном, в Томленьи мятежном Мы хочем, забывши о всем, целовать.

Мы хочем кружиться, купаться и виться В потоках лучистых горячего света, Но мы исчезаем, бесследные, таем При отблесках первых дневного рассвета. О, приди в наш рой неясный, Солнца светлых сын лучей! Взором трепетным и страстным Оживи нас и согрей. И с безумною страстью звучали Их напевы над спящей Землей. И все громче они умоляли, Все настойчивей звали с собой, И кружились, носились, рыдали Над туманом в выси голубой, И все выше и выше взлетали, Увлекая меня за.

Книга Премудрости Соломона

Бубенчик веселый болтал, Тихо спала земля, утомясь, И при лунном мерцаньи искрясь, Над землею туман проплывал. И подняться мы желали, И подняться не.

Мы тихонько увядали, Как осенние цветы, Мы, не живши, умирали, Без расцвета красоты, С скорбным шумом облетали С нас последние листы. Но хотелось нам высоко С журавлями улететь, И оттуда песнь Упрека, Песнь призывную пропеть, И в просторе огнеоком В бездне света умереть. Карпиловой Догорали дрова, и камин погасал, Ночи сумрачной тень надвигалась на нас, Бледный месяца луч к нам в окно забегал И, скользнув, без следа за туманами гас.

Мне молчать и страдать больше стало невмочь, В упоеньи Любви я признанья шептал. И, казалось, светлей улыбалася ночь. Догорали дрова и камин погасал… Из дневника На все призывы без отзыва Идет к концу мой серый день.

мне твой образ знаком не из книг

Полонский Сучья голые каштанов бьют в мое окно, На душе моей печально, на дворе темно. Ночь так робко зажигает в небесах огни, Но не светят и не греют — мертвые — они! Лампа тихо догорает, тишина шуршит, Старый темный дом угрюмо непробудно спит. Трудно, тяжко волноваться, одному страдать! Жалки те, кто поклоняется камню, дереву и изображениям животных.

Поклонение идолам безрассудно, оно появилось по человеческому непониманию и тщеславию. Отец, терзающийся скорбью о рано умершем сыне, делает его изображение, затем начинает почитать его как бога; утвердившийся обычай становится законом. Люди делают образ почитаемого царя, впоследствии поклоняются ему как богу.

Усилению идолопоклонства способствовала деятельность художников: Не довольствуясь этим заблуждением, язычники стали приносить идолам жертвы, поклонение им обставляли разными тайнами, совершали в их честь пиршества; все это повело к жестокостям, насилиям, лжи, распутству и стало причиной всякого зла, от которого они должны погибнуть.

Еврейский народ счастлив тем, что познал Создателя вселенной и людей и относится к идолам как к детской забаве. Бывали случаи, что и евреи забывали Бога; тогда Он посылал на них кары, и они вновь возвращались к Богу.

Египтяне же за свои беззакония были сурово наказаны, они поклонялись безобразным животным и через подобных же животных карал их Господь. Указывается, что карыпонесённые египтянами, как раз соответствуют их преступлениям. За то, что они преследовали как беглецов тех, кого они незадолго до того сами поспешно выслали, Бог потопил их в море, ибо нет преступления худшего, чем жестокое обращение с чужестранцами; для евреев же природа изменилась в свойствах своих, из бурной пучины образовалась зелёная долина, и, таким образом, Господь во всём возвеличил и прославил народ Свой.

На этом очерк древней истории обрывается. Прощай же, мой рыцарь, я в небо умчусь Сегодня на лунном коне! АСЕ Гул предвечерний в заре догорающей В сумерках зимнего дня. Торопись, отъезжающий, Помни меня! Ждет тебя моря волна изумрудная, Всплеск голубого весла, Жить нашей жизнью подпольною, трудною Ты не смогла. Что же, иди, коль борьба наша мрачная В наши ряды не зовет, Если заманчивей влага прозрачная, Чаек сребристых полет! Солнцу горячему, светлому, жаркому Ты передай мой привет. Ставь свой вопрос всему сильному, яркому -- Будет ответ!

Гул предвечерний в заре догорающей В сумерках зимнего дня. Как змейки быстро зазмеятся Все ручейки вдоль грязных улицев, Опять захочется смеяться Над глупым видом сытых курицев. А сыты курицы -- те люди, Которым дела нет до солнца, Сидят, как лавочники -- пуды И смотрят в грязное оконце. Погоди, не посмеет играть Nimmer mehr 1 этот гадкий шарманщик! Наклонившись, глядит из окна Гувернантка в накидке лиловой. Fraulein Else 2 сегодня грустна, Хоть и хочет казаться суровой.

В ней минувшие грезы свежат Эти отклики давних мелодий, И давно уж слезинки дрожат На ресницах больного Володи. Ведь оплачен сумой небогатой!

Fraulein Else закрыла платком И очки, и глаза под очками. Не уходит шарманщик слепой, Легким ветром колеблется штора, И сменяется: Водит мальчик пером по бювару. Ты тетрадки и книжечки спрячь!

Fraulein Else, где черненький мяч? Где мои, Fraulein Else, калоши? О великая жизни приманка! На дворе без надежд, без конца Заунывно играет шарманка. За их грехи ты жертвой пал вечерней, О на заре замученный дофин! Не сгнивший плод -- цветок неживше-свежий Втоптала в грязь народная гроза.

У всех детей глаза одни и те же: Наследный принц, ты стал курить из трубки, В твоих кудрях мятежников колпак, Вином сквернили розовые губки, Дофина бил сапожника кулак. Где гордый блеск прославленных столетий? Исчезло все, развеялось во прах! За все терпели маленькие дети: Малютка-принц и девочка в кудрях. Но вот настал последний миг разлуки.

И ты простер слабеющие руки Туда наверх, где странникам -- приют.

мне твой образ знаком не из книг

На дальний путь доверчиво вступая, Ты понял, принц, зачем мы слезы льем, И знал, под песнь родную засыпая, Что в небесах проснешься -- королем. Мы же Две маленьких русых сестры.

Уж ночь опустилась на скалы, Дымится над морем костер, И клонит Володя усталый Головку на плечи сестер. А сестры уж ссорятся в злобе: Вы -- жены, я -- турок, ваш муж".

Забыто, что в платьицах дыры, Что новый костюмчик измят. Как радостно пиньи шумят! Обрывки каких-то мелодий И шепот сквозь сон: За скалы цепляются юбки, От камешков рвется карман. Мы курим -- как взрослые -- трубки, Мы -- воры, а он атаман. Ну, как его вспомнишь без боли, Товарища стольких побед? Теперь мы большие и боле Не мальчики в юбках, -- о нет! Но память о нем мы уносим На целую жизнь.

В пышную траву ушел с головой Маленький Эрик-пастух. Темные ели, клонясь от жары, Мальчику дали приют. Жужжание пчел, мошкары, Где-то барашки блеют.

О, если б теперь Колокол вдруг зазвучал! Легкая поступь, синеющий плащ, Блеск ослепительный рук; Резвый поток золотистых кудрей Зыблется, ветром гоним. Ближе, все ближе, ступает быстрей, Вот уж склонилась над.

Белые розы, орган, торжество, Радуга звездных колонн Вокруг -- никого, Только барашки и. В небе незримые колокола Пели-звенели: Понял малютка тогда, кто была Дама в плаще голубом. О, этот час, канун разлуки, О предзакатный час в Ouchy! О этот час, преддверье муки, О вечер розовый в Ouchy! Ангел взоры опустил святые, Люди рады тени промелькнувшей, И спокойны глазки золотые Нежной девочки, к окну прильнувшей. Все, что снилось, сбудется, как в книге- Темный Шварцвальд сказками богат!

Все людские помыслы так мелки В этом царстве доброй полумглы. Здесь лишь лани бродят, скачут белки Погляди, как скалы эти хмуры, Сколько ярких лютиков в траве! Белые меж них гуляют куры С золотым хохлом на голове. На поляне хижина-игрушка Мирно спит под шепчущий ручей. Постучишься -- ветхая старушка Выйдет, щурясь от дневных лучей. Нос как клюв, одежда земляная, Золотую держит нить рука, -- Это Waldfrau, бабушка лесная, С колдовством знакомая слегка. Если добр и ласков ты, как дети, Если мил тебе и луч, и куст, Все, что встарь случалося на свете, Ты узнаешь из столетних уст.

Будешь радость видеть в каждом миге, Всё поймешь: Что приснится, сбудется, как в книге, -- Темный Шварцвальд сказками богат! В пятнах губы, фартучек и платье, Сливу руки нехотя берут.

Ярким золотом горит распятье Там, внизу, где склон дороги крут. Ульрих -- мой герой, а Георг -- Асин, Каждый доблестью пленить сумел: Герцог Ульрих так светло-несчастен, Рыцарь Георг так влюбленно-смел! Словно песня -- милый голос мамы, Волшебство творят ее уста. Ввысь уходят ели, стройно-прямы, Там, на солнце, нежен лик Христа Мы лежим, от счастья молчаливы, Замирает сладко детский дух.

Мы в траве, вокруг синеют сливы, Мама Lichtenstein читает вслух. В них ручейки, деревья, поле, скаты И вишни прошлогодние во мху. Мы обе -- феи, добрые соседки, Владенья наши делит темный лес.

мне твой образ знаком не из книг

Лежим в траве и смотрим, как сквозь ветки Белеет облачко в выси небес. Мы обе -- феи, но большие странно! Двух диких девочек лишь видят в. Что ясно нам -- для них совсем туманно: Как и на всё -- на фею нужен глаз!

Пока еще в постели Все старшие, и воздух летний свеж, Бежим к. Беги, танцуй, сражайся, палки режь!. Но день прошел, и снова феи -- дети, Которых ждут и шаг которых тих Ах, этот мир и счастье быть на свете Ещё невзрослый передаст ли стих? Боже, как всегда Отъезд сердцам желанен и несносен!

Чуть вдалеке раздастся стук колес, -- Четыре вздрогнут детские фигуры. Глаза Марилэ не глядят от слез, Вздыхает Карл, как заговорщик, хмурый. Мы к маме жмемся: Прощайте, луг и придорожный крест, Дорога в Хорбен Вы, прощайте, вишни, Что рвали мы в саду, и сеновал, Где мы, от всех укрывшись, их съедали И вы, Шварцвальда золотые дали!

Марилэ пишет мне стишок в альбом, Глаза в слезах, а буквы кривы-кривы! Хлопочет мама; в платье голубом Мелькает Ася с Карлом там, у ивы. О на крыльце последний шепот наш! О этот плач о промелькнувшем лете! Не это я сказать хочу! Букет сует нам Асин кавалер, Сует Марилэ плитку шоколада Нет, больше жить не надо! Мы, как во сне, о чем-то говорили Прощай, наш Карл, шварцвальдский паренек! Прощай, мой друг, шварцвальдская Марилэ!

Чуть легкий выучен урок, Бегу тотчас же к вам бывало. Но к счастью мама забывала. Дрожат на люстрах огоньки Как хорошо за книгой дома! Том в счастье с Бэкки полон веры. Вот с факелом Индеец Джо Блуждает в сумраке пещеры Вот летит чрез кочки Приемыш чопорной вдовы, Как Диоген живущий в бочке.

Светлее солнца тронный зал, Над стройным мальчиком -- корона О золотые времена, Где взор смелей и сердце чище!

Уж хочется плакать от злости Сереже. Разохалась тетя, племянника ради Усидчивый дядя бросает тетради, Отец опечален: Волнуется там, перед зеркалом, мама Чего же вы ждете? Гневом глаза загорелись у графа: Мама очнулась от вымыслов: Постель Осенью кажется раем. Ветром колеблется хмель, Треплется хмель над сараем; Дождь повторяет: Свет из окошка -- так слаб! Детскому сердцу -- так горек! Братец в раздумий трет Сонные глазки ручонкой: Черед За баловницей сестренкой. Мыльная губка и таз В темном углу -- наготове.

Кукла без глаз Мрачно нахмурила брови: В зале -- дрожащие звуки Это тихонько рояль Тронули мамины руки. Если думать -- то где же игра? Даже кукла нахмурилась кисло Папа болен, мама в концерте Братец шубу надел наизнанку, Рукавицы надела сестра, -- Но устанешь пугать гувернантку Ах, без мамы ни в чем нету смысла! Приуныла в углах детвора, Даже кукла нахмурилась кисло Мама-шалунья уснуть не дает! Эта мама совсем баловница! Сдернет, смеясь, одеяло с плеча, Плакать смешно и стараться!

Дразнит, пугает, смешит, щекоча Полусонных сестрицу и братца. Косу опять распустила плащом, Прыгает, точно не дама Детям она не уступит ни в чем, Эта странная девочка-мама! Скрыла сестренка в подушке лицо, Глубже ушла в одеяльце, Мальчик без счета целует кольцо Золотое у мамы на пальце Вам голубые птицы пели О встрече каждый вешний день. Вам мудрый сон сказал украдкой: Меж вами пропасть глубока, Но нарушаются запреты В тот час, когда не спят портреты, И плачет каждая строка.

Он рвется весь к тебе, а ты К нему протягиваешь руки, Но ваши встречи -- только муки, И речью служат вам цветы. Ни страстных вздохов, ни смятений Пустым, доверенных, словам! Вас обручила тень, и вам Священны в жизни -- только тени.

Замечталась маленькая Сара На закат. Льнет к окну, лучи рукою ловит, Как былинка нежная слаба, И не знает крошка, что готовит Ей судьба. Вся застыла в грезе молчаливой, От раздумья щечки розовей, Вьются кудри золотистой гривой До бровей.

На губах улыбка бродит редко, Чуть звенит цепочкою браслет, -- Все дитя как будто статуэтка Давних лет. Этих глаз синее не бывает! Резкий звук развеял пенье чар: То звонок воспитанниц сзывает В дортуар. Подымает девочку с окошка, Как перо, монахиня-сестра. Но она находила потешной, Как наивные драмы, Эту детскую страсть. Он мечтал о погибели славной, О могуществе гордых царей Той страны, где восходит светило.

Но она находила забавной Эту мысль и твердила: Был смешон мальчуган белокурый Избалованный всеми За насмешливый нрав. Через мостик склонясь над водою, Он шепнул то последний был бред! Этот мальчик пришел, как из грезы, В мир холодный и горестный. Часто ночью красавица внемлет, Как трепещут листвою березы Над могилой, где дремлет Ее маленький паж. Блестящим детским взором Глядим наверх, где меркнет синева. С тупым лицом немецкие слова Мы вслед за Fraulein повторяем хором, И воздух тих, загрезивший, в котором Вечерний колокол поет.

Звучат шаги отчетливо и мерно, Die stille Strasse распрощалась с днем И мирно спит под шум деревьев. Мы на пути не раз еще вздохнем О ней, затерянной в Москве бескрайной, И чье названье нам осталось тайной. Подобием короны Лежали кудри Мне стало ясно в этот краткий миг, Что пробуждают мертвых наши стоны. С той девушкой у темного окна -- Виденьем рая в сутолке вокзальной -- Не раз встречалась я в долинах сна.

Но почему была она печальной? Чего искал прозрачный силуэт? Быть может ей -- и в небе счастья нет?. Милый, дальний и чужой, Приходи, ты будешь другом. Днем -- скрываю, днем -- молчу. Месяц в небе, -- нету мочи! В эти месячные ночи Рвусь к любимому плечу. Только днем объятья грубы, Только днем порыв смешон. Днем, томима гордым бесом, Лгу с улыбкой на устах. Лунный серп уже над лесом!

Он был больной, измученный, нездешний, Он ангелов любил и детский смех. Не смял звезды сирени белоснежной, Хоть и желал Владыку побороть Во всех грехах он был -- ребенок нежный, И потому -- прости ему, Господь!

О детки в траве, почему не мои? Как будто на каждой головке коронка От взоров, детей стерегущих, любя.

СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВХОДИВШИЕ В КНИГИ. «Стихотворения» | Тиняков (Одинокий) Александр Иванович

И матери каждой, что гладит ребенка, Мне хочется крикнуть: И шепчутся мамы, как нежные сестры: Я женщин люблю, что в бою не робели, Умевших и шпагу держать, и копье, -- Но знаю, что только в плену колыбели Обычное -- женское -- счастье мое! Медленно в воду вошла Девочка цвета луны. Не мучат уснувшей волны Мерные всплески весла. Вся -- как наяда. Глаза зелены, Стеблем меж вод расцвела. Сумеркам -- верность, им, нежным, хвала: Дети от солнца больны.

Они влюблены В воду, в рояль, в зеркала Мама с балкона домой позвала Девочку цвета луны. За окнами мчались неясные сани, На улицах было пустынно и снежно. Воздушная эльфочка в детском наряде Внимала тому, что лишь эльфочкам слышно. Овеяли тонкое личико пышно Пушистых кудрей беспокойные пряди. В ней были движенья таинственно-хрупки. От дум, что вовеки не скажешь словами, Печально дрожали капризные губки.

И пела рояль, вдохновеньем согрета, О сладостных чарах безбрежной печали, И души меж звуков друг друга встречали, И кто-то светло улыбался с портрета. Усталое сердце, усни же, усни ты! Ей все казались странно-грубы: Скрывая взор в тени углов, Она без слов кривила губы И ночью плакала без слов. Бледнея гасли в небе зори, Темнел огромный дортуар; Ей снилось розовое Гори В тени развесистых чинар Ax, не растет маслины ветка Вдали от склона, где цвела!

И вот весной раскрылась клетка, Метнулись в небо два крыла. Как восковые -- ручки, лобик, На бледном личике -- вопрос. Тонул нарядно-белый гробик В волнах душистых тубероз. Умолкло сердце, что боролось А был красив гортанный голос! А были пламенны глаза! Смерть окончанье -- лишь рассказа, За гробом радость глубока. Да будет девочке с Кавказа Земля холодная легка! Порвалась тоненькая нитка, Испепелив, угас пожар Спи с миром, пленница-джигитка, Спи с миром, крошка-сазандар.

Как наши радости убоги Душе, что мукой зажжена! О да, тебя любили боги, Светло-надменная княжна! О новых платьях ли? О новых ли игрушках? Шалунья-пленница томилась целый день В покоях сумрачных тюрьмы Эскуриала. От гнета пышного, от строгого хорала Уводит в рай ее ночная тень.

Высоцкий, Владимир Семёнович — Википедия

Не лгали в книгах бледные виньеты: Приоткрывается тяжелый балдахин, И слышен смех звенящий мандолин, И о любви вздыхают кастаньеты. Склонив колено, ждет кудрявый паж Ее, наследницы, чарующей улыбки. Аллеи сумрачны, в бассейнах плещут рыбки И ждет серебряный, тяжелый экипаж. Настанет миг расплаты; От злой слезы ресницы дрогнет шелк, И уж с утра про королевский долг Начнут твердить суровые аббаты.

Над ним, любившим только древность, Они вдвоем шепнули: Не шевельнулись в их сердцах Ни удивление, ни ревность. И рядом в нежности, как в злобе, С рожденья чуждые мольбам, К его задумчивым губам Они прильнули обе Сквозь сон ответил он: Раскрыл объятья -- зал был пуст! Но даже смерти с бледных уст Не смыть двойного поцелуя. Мы оба любили, как дети, Дразня, испытуя, играя, Но кто-то недобрые сети Расставил, улыбку тая, -- И вот мы у пристани оба, Не ведав желанного рая, Но знай, что без слов и до гроба Я сердцем пребуду -- твоя.

мне твой образ знаком не из книг

Ты все мне поведал -- так рано! Я все разгадала -- так поздно! В сердцах наших вечная рана, В глазах молчаливый вопрос, Земная пустыня бескрайна, Высокое небо беззвездно, Подслушана нежная тайна, И властен навеки мороз.

Я буду беседовать с тенью! Мой милый, забыть нету мочи! Твой образ недвижен под сенью Моих опустившихся век Захлопнули ставни, На всем приближение ночи Люблю тебя, призрачно-давний, Тебя одного -- и навек! Клянусь жизнью, ни у кого нет цепей тяжелее. Мы всех приветствием встречали, Шли без забот на каждый пир, Одной улыбкой отвечали На бубна звон и рокот лир, -- И каждый нес свои печали В наш без того печальный мир.

Слишком Много Информации Обо Мне ♡ TAG

Поэты, рыцари, аскеты, Мудрец-филолог с грудой книг Вдруг за лампадой -- блеск ракеты! За проповедником -- шутник! Нежные ласки тебе уготованы Добрых сестричек. Ждем тебя, ждем тебя, принц заколдованный Песнями птичек. Взрос ты, вспоенная солнышком веточка, Рая явленье, Нежный как девушка, тихий как деточка, Весь -- удивленье. Любим, как ты, мы березки, проталинки, Таянье тучек. Любим и сказки, о глупенький, маленький Бабушкин внучек!

Жалобен ветер, весну вспоминающий Ждем тебя, ждем тебя, жизни не знающий, Голубоглазый! Солнце пляшет на прическе, На голубенькой матроске, На кудрявой голове.

Только там, за домом, тени Маме хочется гвоздику Крошке приколоть, -- Оттого она присела. Руки белы, платье бело Льнут к ней травы вплоть.

Как бы улизнуть Ищет маленький уловку. На колени Ей упал цветок. Солнце нежит взгляд и листья, Золотит незримой кистью Каждый лепесток. Им любовались мы долго, пока Солнышко, солнце взошло! Кончен день, и жить во мне нет силы. Мальчик, знай, что даже из могилы Я тебя, как прежде, берегу! Все цвело и пело в вечер мая Ты не поднял глазок, понимая, Что смутит ее твоя слеза. Чуть вдали завиделись балкон, Старый сад и окна белой дачи, Зашептала мама в горьком плаче: Ведь мне нельзя иначе, До конца лишь сердце нам закон!

Ей смерть была легка: Смерть для женщин лучшая находка! Здесь дремать мешала ей решетка, А теперь она уснула кротко Там, в саду, где Бог и облака. Горькой расплаты, забвенья ль вино, -- Чашу мы выпьем до дна!

Не все ли равно! Сладко усталой прильнуть голове Справа и слева -- к плечу.

мне твой образ знаком не из книг

Большего знать не хочу. Обе изменчивы, обе нежны, Тот же задор в голосах, Той же тоскою огни зажжены В слишком похожих глазах Мы будем молчать, Души без слова сольем. Как неизведано утро встречать В детской, прижавшись, втроем Розовый отсвет на зимнем окне, Утренний тает туман, Девочки крепко прижались ко мне О, какой сладкий обман!

Станет мукою, что было тоской? Только в тоске мы победны над скукой. Когда пленясь прозрачностью медузы, Ее коснемся мы капризом рук, Она, как пленник, заключенный в узы, Вдруг побледнеет и погибнет. Когда хотим мы в мотыльках-скитальцах Видать не грезу, а земную быль -- Где их наряд? От них на наших пальцах Одна зарей раскрашенная пыль!

Высоцкий, Владимир Семёнович

Оставь полет снежинкам с мотыльками И не губи медузу на песках! Нельзя мечту свою хватать руками, Нельзя мечту свою держать в руках! Нельзя тому, что было грустью зыбкой, Сказать: Письмо 17 января г. Не услада За зимней тишью стук колес.

Душе весеннего не надо И жалко зимнего до слез. Зимою грусть была едина Вдруг новый образ встанет Душа людская -- та же льдина И так же тает от лучей. Пусть в желтых лютиках пригорок! Пусть смел снежинку лепесток! Гаснул вечер, как мы умиленный Этим первым весенним теплом. Был тревожен Арбат оживленный; Добрый ветер с участливой лаской Нас касался усталым крылом. В наших душах, воспитанных сказкой, Тихо плакала грусть о былом.

Он прошел -- так нежданно! А вдали чередой безутешно Фонарей лучезарные точки Загорались сквозь легкую тьму Все кругом покупали цветочки, Мы купили букетик В небесах фиолетово-алых Тихо вянул неведомый сад. Как спастись от тревог запоздалых? Мы глядели без слов на закат, И кивал нам задумчивый Гоголь С пьедестала, как горестный брат. Я жду, больней ужаль! Стенами темных слов, растущими во мраке, Нас, нет, -- не разлучить! К замкам найдем ключи И смело подадим таинственные знаки Друг другу мы, когда задремлет всё в ночи.

Свободный и один, вдали от тесных рамок, Вы вновь вернетесь к нам с богатою ладьей, И из воздушных строк возникнет стройный замок, И ахнет тот, кто смел поэту быть судьей!

Я не судья поэту, И можно всё простить за плачущий сонет! О, не скроешь, теперь поняла я: